![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
(no subject)
Oct. 11th, 2022 10:15 pmНа прошлой неделе был семинар (я писала этот текст сразу после него), на котором мне хотелось разрыдаться от смеси счастья, грусти, облегчения и восторга. О чем я даже сообщила преподавателю и мы с ним потратили всю перемену на обсуждение языков, многоязычия у детей и взрослых и, сюрпрайз, войны и беженцев.
Заметка на полях: я считаю, что на наших глазах разворачивается интереснейший лингвистический кейс – за полгода в Нидерланды приехало 80 тысяч беженцев из Украины. Для сравнения – столько же приехало из Сирии за все 8 лет. Юридически переселенцы из Украины находятся в другом положении, чем беженцы из других стран. Среди прочего, например, то, что им можно работать, из чего естественным образом следует то, что они хотят как можно скорее выучить хотя бы азы голландского языка. Никогда еще на уроках голландского языка не оказывалось столько людей сразу, которые а) все из одной страны и с одним языковым бэкграундом 2) начинают учить голландский с абсолютного нуля (для сравнения, другие беженцы успевают освоить какую-то языковую базу за время ожидания статуса беженца, которое может длиться годами). В общем, мне ужасно любопытно, какие уроки вынесет из этой ситуации образовательная система и как это отразится на преподавателях. Но подробнее об этом как-нибудь в другой раз.
Почему хотелось разрыдаться.
Семинар рассматривал две основные темы: многоязычие учеников, которых мы учим иностранному языку, и то, как мы с этим многоязычием обращаемся во время учебного процесса.
Много лет назад я придумала метафору, которой пыталась иллюстрировать то, как я ощущаю некие языковые аспекты в своей голове. Я даже помню, когда озвучила эту метафору на публике – лет 7-8 назад меня пригласили сделать презентацию про книжный клуб для других библиотечных волонтеров региона. Я помню, что большинство мою метафору не поняли и что я чувствовала себя глупо. Я даже писала про нее в жж аж в 2015 году.
Метафора вот такая:
В моей голове есть некое языковое море, а в нем плавают понятия, концепты. От каждого концепта на поверхность тянется ниточки, на конце которой ярлык на каком-нибудь языке. У некоторых концептов всего по одному ярлыку, потому что я не знаю для них слов на других языках или вынуждена их придумывать (например, голландское hagelslag), а у некоторых концептов по 4 ярлыка и больше, потому что я знаю и использую это слово по всех своих активных языках.
Этой метафорой я всегда объясняла, почему людям с большим базовым багажом знаний учить новые языки хотя бы в плане запаса слов легче. Потому что если ты знаешь, что такое демократия, то тебе на новом языке к нему только ярлычок прикрепить надо. А если не знаешь, то это тебе сначала объяснить надо, что это такое, а потом еще и ярлык запомнить, то есть объем изучаемого сразу в два раза больше. И хорошо, когда такое же понятие в твоем языке вообще есть и ты хотя бы про него на родном языке почитать можешь. Сложнее, когда в новом языке есть слово для концепта, которого в родном языке вообще не существует. Мой любимый дурацкий пример – слово sop в голландском, которые называют раствор воды и моющего средства в ведре, который используют для мытья и уборки. Короткое простое слово, удобное в употреблении. Но у нас это громоздкое «раствор воды и моющего средства», а в голландском просто sop, так что мозг порой вопит «нафига для этой хрени отдельное слово???». Такие слова по моему опыту тяжело даются почти всем.
Так вот. Жила я себе все эти годы с этой метафорой. Регулярно про нее кому-нибудь рассказывала. Применяла ее всегда к словарному запасу многоязычных детей и взрослых, владеющих иностранными языками.
И вот вчера на лекции я слышу о «Теории айсберга» Камминса. 1980 год, на минуточку.
Согласно его теории языки, которыми мы владеем, похожи на верхушки айсбергов над поверхностью воды, мы видим их как отдельные горы льда. А под водой у них при этом общее основание, один огромный айсберг. Все языки, которыми мы владеем, связаны между собой!
Языки в наших мозгах связаны между собой под поверхностью абсолютно всеми своими гранями – грамматиками, синтаксисом, даже пунктуацией, черт возьми. И за этим стоит не только теория, но уже давно вполне себе эмпирические данные.
Вот тут я хотела рыдать от счастья. Потому что это такое крутое чувство, когда то, вот что ты сидел там тихонечко и верил в одиночку, до чего ты сам додумался, вдруг оказывается вполне себе мейнстримной правдой.
Более того, теория эта лежит в основе педагогического подхода translaguaging. Суть его вкратце заключается в том, что во время обучения детей и взрослых новому языку нужно пользоваться всеми его языковыми навыками в другом языке. Грубо говоря, не запрещать детям-мигрантам говорить в классе на их первом (домашнем) языке, а вплетать их умения и знания на первом языке в свои занятия. Разрешать подсказывать друг другу и переводить. Пользоваться в классе «языком поддержки», например, объясняя какие-то вещи про голландский язык на английском, когда у тебя в классе англоговорящие ученики.
Вот тут мне хотелось плакать от счастья и облегчения.
Потому что буквально пару недель назад я в очередной раз услышала упрек в свой адрес от коллег, с которыми мы преподаем украинцам. Вот, мол, в наше время использовать на уроках какой-то еще другой язык кроме голландского считалось недопустимым, а ты, Дарья, все время с ними на русском о чем-то говоришь. А у меня тогда внутри все полыхало от желания сказать «гляньте на наши три группы, мы начали с вами практически одновременно, но за прошедшие 4 месяца моя группа ушла вперед на несколько шагов, мои уже могут немножко разговаривать. Я рассказываю про грамматику на русском, перевожу на русский слова, это на начальном этапе экономит просто уйму времени, это дает начинающим возможность сделать колоссальный рывок в языке за первый год. А вы весь первый год объясняете язык жестами». Я тогда промолчала, конечно. Но вчера сидела на лекции и не могла наслушаться. То, что я делаю – и есть translanguaging. И в классе. И в книжных клубах. Использую второй язык как инструмент, как опору.
Потом мне немножко хотелось рыдать от грусти, когда речь зашла о многоязычных детях и образовательной системе. Это вообще мой любимый конек, конечно. И в этом смысле с преподавателем мы просто нашли друг друга, потому что он как раз занимается исследованиями билингвов.
Он говорил, например, о том, что одни и те же люди, принимающие политические по сути решения о языках и школе, считают обычно, что «домашний язык» в школе (скажем, арабский) это ай-яй-яй, а английский язык в школе и побольше – это круто, престижно, полезно и так далее. Хотя с когнитивной точки зрения оба языка для детей одинаково полезны.
И да, положа руку на сердце, мне про Пухлино многоязычие уже давно никто не высказывал, даже наоборот – наша школа его не только поддерживает, но в некоторой степени использует (на уроках английского, например, потому что все знают, что мы дома говорим на английском). Но я помню, как меня корежило в первые несколько лет, когда я слышала вопрос «а что, вы растите его двуязычным?». Особенно, когда одна моя знакомая, преподавательница начальной школы, с улыбкой убеждала меня, что ну ладно так и быть два языка еще можно, но вот то, что мы в семье говорим на третьем языке – это уж совсем никуда не годится и мы ребенку только испортим мозги.
Так вот прошла неделя с того семинара, а я все еще о нем думаю. Правда я уже так замоталась за эту неделю (надо было сдавать 4 практических задания!), что забыла, о чем еще хотела написать, а ведь на тот момент было много эмоций.
Но главное вот что.
Я без ума от своей магистратуры. От того, что погружена сейчас в то, что мне интересно. Я всерьез думаю о том, а не растянуть ли мне все это на два года чисто для того, чтоб походить еще на всякие факультативные предметы просто для удовольствия.
Но особенно хорошо мне от вот этого чувства валидации, когда оказывается, что то, что я давно чувствовала, понимала интуитивно, формулировала своими словами, оказывается именно так, как надо.
Заметка на полях: я считаю, что на наших глазах разворачивается интереснейший лингвистический кейс – за полгода в Нидерланды приехало 80 тысяч беженцев из Украины. Для сравнения – столько же приехало из Сирии за все 8 лет. Юридически переселенцы из Украины находятся в другом положении, чем беженцы из других стран. Среди прочего, например, то, что им можно работать, из чего естественным образом следует то, что они хотят как можно скорее выучить хотя бы азы голландского языка. Никогда еще на уроках голландского языка не оказывалось столько людей сразу, которые а) все из одной страны и с одним языковым бэкграундом 2) начинают учить голландский с абсолютного нуля (для сравнения, другие беженцы успевают освоить какую-то языковую базу за время ожидания статуса беженца, которое может длиться годами). В общем, мне ужасно любопытно, какие уроки вынесет из этой ситуации образовательная система и как это отразится на преподавателях. Но подробнее об этом как-нибудь в другой раз.
Почему хотелось разрыдаться.
Семинар рассматривал две основные темы: многоязычие учеников, которых мы учим иностранному языку, и то, как мы с этим многоязычием обращаемся во время учебного процесса.
Много лет назад я придумала метафору, которой пыталась иллюстрировать то, как я ощущаю некие языковые аспекты в своей голове. Я даже помню, когда озвучила эту метафору на публике – лет 7-8 назад меня пригласили сделать презентацию про книжный клуб для других библиотечных волонтеров региона. Я помню, что большинство мою метафору не поняли и что я чувствовала себя глупо. Я даже писала про нее в жж аж в 2015 году.
Метафора вот такая:
В моей голове есть некое языковое море, а в нем плавают понятия, концепты. От каждого концепта на поверхность тянется ниточки, на конце которой ярлык на каком-нибудь языке. У некоторых концептов всего по одному ярлыку, потому что я не знаю для них слов на других языках или вынуждена их придумывать (например, голландское hagelslag), а у некоторых концептов по 4 ярлыка и больше, потому что я знаю и использую это слово по всех своих активных языках.
Этой метафорой я всегда объясняла, почему людям с большим базовым багажом знаний учить новые языки хотя бы в плане запаса слов легче. Потому что если ты знаешь, что такое демократия, то тебе на новом языке к нему только ярлычок прикрепить надо. А если не знаешь, то это тебе сначала объяснить надо, что это такое, а потом еще и ярлык запомнить, то есть объем изучаемого сразу в два раза больше. И хорошо, когда такое же понятие в твоем языке вообще есть и ты хотя бы про него на родном языке почитать можешь. Сложнее, когда в новом языке есть слово для концепта, которого в родном языке вообще не существует. Мой любимый дурацкий пример – слово sop в голландском, которые называют раствор воды и моющего средства в ведре, который используют для мытья и уборки. Короткое простое слово, удобное в употреблении. Но у нас это громоздкое «раствор воды и моющего средства», а в голландском просто sop, так что мозг порой вопит «нафига для этой хрени отдельное слово???». Такие слова по моему опыту тяжело даются почти всем.
Так вот. Жила я себе все эти годы с этой метафорой. Регулярно про нее кому-нибудь рассказывала. Применяла ее всегда к словарному запасу многоязычных детей и взрослых, владеющих иностранными языками.
И вот вчера на лекции я слышу о «Теории айсберга» Камминса. 1980 год, на минуточку.
Согласно его теории языки, которыми мы владеем, похожи на верхушки айсбергов над поверхностью воды, мы видим их как отдельные горы льда. А под водой у них при этом общее основание, один огромный айсберг. Все языки, которыми мы владеем, связаны между собой!
Языки в наших мозгах связаны между собой под поверхностью абсолютно всеми своими гранями – грамматиками, синтаксисом, даже пунктуацией, черт возьми. И за этим стоит не только теория, но уже давно вполне себе эмпирические данные.
Вот тут я хотела рыдать от счастья. Потому что это такое крутое чувство, когда то, вот что ты сидел там тихонечко и верил в одиночку, до чего ты сам додумался, вдруг оказывается вполне себе мейнстримной правдой.
Более того, теория эта лежит в основе педагогического подхода translaguaging. Суть его вкратце заключается в том, что во время обучения детей и взрослых новому языку нужно пользоваться всеми его языковыми навыками в другом языке. Грубо говоря, не запрещать детям-мигрантам говорить в классе на их первом (домашнем) языке, а вплетать их умения и знания на первом языке в свои занятия. Разрешать подсказывать друг другу и переводить. Пользоваться в классе «языком поддержки», например, объясняя какие-то вещи про голландский язык на английском, когда у тебя в классе англоговорящие ученики.
Вот тут мне хотелось плакать от счастья и облегчения.
Потому что буквально пару недель назад я в очередной раз услышала упрек в свой адрес от коллег, с которыми мы преподаем украинцам. Вот, мол, в наше время использовать на уроках какой-то еще другой язык кроме голландского считалось недопустимым, а ты, Дарья, все время с ними на русском о чем-то говоришь. А у меня тогда внутри все полыхало от желания сказать «гляньте на наши три группы, мы начали с вами практически одновременно, но за прошедшие 4 месяца моя группа ушла вперед на несколько шагов, мои уже могут немножко разговаривать. Я рассказываю про грамматику на русском, перевожу на русский слова, это на начальном этапе экономит просто уйму времени, это дает начинающим возможность сделать колоссальный рывок в языке за первый год. А вы весь первый год объясняете язык жестами». Я тогда промолчала, конечно. Но вчера сидела на лекции и не могла наслушаться. То, что я делаю – и есть translanguaging. И в классе. И в книжных клубах. Использую второй язык как инструмент, как опору.
Потом мне немножко хотелось рыдать от грусти, когда речь зашла о многоязычных детях и образовательной системе. Это вообще мой любимый конек, конечно. И в этом смысле с преподавателем мы просто нашли друг друга, потому что он как раз занимается исследованиями билингвов.
Он говорил, например, о том, что одни и те же люди, принимающие политические по сути решения о языках и школе, считают обычно, что «домашний язык» в школе (скажем, арабский) это ай-яй-яй, а английский язык в школе и побольше – это круто, престижно, полезно и так далее. Хотя с когнитивной точки зрения оба языка для детей одинаково полезны.
И да, положа руку на сердце, мне про Пухлино многоязычие уже давно никто не высказывал, даже наоборот – наша школа его не только поддерживает, но в некоторой степени использует (на уроках английского, например, потому что все знают, что мы дома говорим на английском). Но я помню, как меня корежило в первые несколько лет, когда я слышала вопрос «а что, вы растите его двуязычным?». Особенно, когда одна моя знакомая, преподавательница начальной школы, с улыбкой убеждала меня, что ну ладно так и быть два языка еще можно, но вот то, что мы в семье говорим на третьем языке – это уж совсем никуда не годится и мы ребенку только испортим мозги.
Так вот прошла неделя с того семинара, а я все еще о нем думаю. Правда я уже так замоталась за эту неделю (надо было сдавать 4 практических задания!), что забыла, о чем еще хотела написать, а ведь на тот момент было много эмоций.
Но главное вот что.
Я без ума от своей магистратуры. От того, что погружена сейчас в то, что мне интересно. Я всерьез думаю о том, а не растянуть ли мне все это на два года чисто для того, чтоб походить еще на всякие факультативные предметы просто для удовольствия.
Но особенно хорошо мне от вот этого чувства валидации, когда оказывается, что то, что я давно чувствовала, понимала интуитивно, формулировала своими словами, оказывается именно так, как надо.
