(no subject)
Nov. 29th, 2015 11:51 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dashakasikТом уходит.
Том – это наш дириржер. Он руководит нашим хором уже 15 лет. И в августе он внезапно объявил, что решил уйти. Сегодня был наш последний концерт. В декабре будет две репетиции и все. После самой последней репетиции мы пойдем всем хором вместе с Томом в ресторан, где подарим им подарки и открытки, будем пить вино и разговаривать, как будто мы совсем не прощаемся, как будто ничего не случилось.
А у меня уже заранее щемит сердце.
Я совсем не помню, каким Том был, когда я первый раз пришла в хор. Я тогда почти ничего не понимала по-голландски, просто делала то же, что все остальные, и не отсвечивала. Наверняка он улыбался. Потому что когда он хочет дать кому-то понять, что не надо бояться и волноваться, он всегда улыбается. Зато я помню свое прослушивание (после нескольких недель репетиций все новички проходят прослушивание). Как я волновалась и боялась на него смотреть. Потому что он казался мне каким-то почти безупречным.
Я смотрю на него сейчас на каждой репетиции и думаю о том, что нужно запомнить его получше. Потому что если ты встречаешь в жизни кого-то, у кого есть чему учиться, кто дает тебе веру в себя – нужно запомнить его на всю жизнь.
Пишу сейчас этот текст и реву. Вот чего реву, а? Ведь сегодня был офигенный концерт. Мне бы надо гордиться тем, какие мы все молодцы, и радоваться тому, как хорошо мы все спели, какие были красивые, взволнованные и старательные.
А я не могу думать ни о чем, кроме самой последней нашей песни сегодня.
Несколько месяцев назад мы тайком договорились всем хором, что на концерте мы споем в самой конце особую песню. Когда Том только пришел в наш хор, пятнадцать лет назад, он написал для нас свою первую аранжировку – Over the rainbow.
Сегодня, когда мы спели всю программу и поклонились, наш пианист, помогавший отрепетировать сюрприз, заиграл вступление к этой песне, и у Тома на лице появилось такое удивленное смешное выражение. Он отошел к краю сцены, понимая, что сейчас будет что-то неожиданное. Но когда мы запели – его лицо изменилось. Он как-будто постарел и помолодел сразу. По глазам было видно, что он мгновенно перенесся на пятнадцать лет назад, что ему снова 35 и он только что пришел в этот хор из двадцати пяти женщин. И одновременно он как-будто немножко осунулся и помрачнел. Как будто его захлестнуло мыслью о том, что и те времена никогда не вернуть, и что и этот сегодняшний вечер – это то, чего у него с нами уже больше никогда не будет.
Том стоял на краю сцены и у него по щекам текли слезы. Я не могла на него смотреть, потому что тут же пропадал голос и петь не получалось. Я смотрела украдкой на остальных – и у всех были улыбки и слезы. Эта песня и эти слезы – получилось невыносимо нежно и грустно.
После концерта я страшно торопилась, нужно было успеть перекинуться парой слов сразу с несколькими людьми, а у выхода уже ждали уставшие Тин и высидевший все три часа Пухля. Не было времени остаться вместе со всеми и поболтать, надо было бежать. Я наткнулась на Тома в узком проходе к гримерке. «Ну как? Хороший сюрприз получился у нас?» - как можно более беззаботно сказала я. «Невероятный» - ответил он – «Спасибо» - и вдруг обнял меня крепко-крепко. Высокий такой, худой, в своем этом ужасном кожаном тренче с огромным жестким воротником. Прижался ко мне колючей щекой. И это было такое настоящие объятие, не обычное голландское формальное, когда тебя только похлапывают по плечам, а настоящее объятие. Настолько настоящее, что мне пришлось поскорее высвободиться, иначе я бы заревела и точно ляпнула что-нибудь вроде «пожалуйста не уходи от нас». А так удалось просто выдавить из себя «Увидимся через неделю».
Летом ему исполнилось 50 лет. Мы, разумеется, все вместе выбрали подарок и купили цветы. Я все это от имени хора вручала и в поздравительной речи сказала: "Мы надеемся, что ты будешь с нами еще много-много лет". Первое, что пришло в голову. Потому что без него хор и не представить.
И вот теперь он уходит.
Я буду страшно скучать по нему.
Когда-то давно у меня была моя Эмма, безумная учительница музыки. И самое главное, что она мне дала – веру в себя. Она говорила «Дашка, ты талантливая, ты все можешь». И я верила. Никто кроме нее не говорил мне такого. Тем ценнее были эти слова.
С Томом в общем-то точно так же. Он умеет соблюдать удивительный баланс – всегда скажет, если мы поем неточно, слишком тихо или громко, если не улавливаем ритм или еще как-то ошибаемся, в общем не дает расслабляться и делает все, чтоб мы звучали хорошо, даже несмотря на то, что мы любительский хор. Но при этом он всегда, абсолютно всегда находит для нас какие-то очень простые, но нужные слова перед концертами и после. Перед выходом на сцену он говорит, например, «пожалуйста, сосредоточьтесь, но не забывайте улыбаться и не забывайте, что мы поем ради удовольствия и ощущения счастья». А после выступления он обязательно говорит «Молодцы. Очень красивый звук был». Я поначалу иногда даже сердилась и думала: «Ну что он только хвалит, ведь косячили ж, почему не отчитывает?». А теперь я знаю (ну или думаю, что знаю) – потому что он добрый. И потому что он хочет, чтоб мы верили в себя и не боялись петь, потому что он видит, насколько же мы все любим петь и как нам необходимо создавать вместе музыку, создавать красоту.
Через пару недель нужно будет с ним прощаться. Я не знаю, найду ли я в себе смелость сказать ему, хоть что-нибудь из того, что сегодня написала. Может быть все это слишком эмоционально и слишком неуместно.
А может быть я просто расскажу ему, что одно из самых красивых воспоминаний в моей жизни связано с ним и хором.
Конец мая этого года. Поздний субботний вечер. Мы в небольшом старинном городе на юге Голландии, куда приехали всем хором на три дня, эта наш «корпоратив», поездка в честь 25-летнего юбилея хора. Днем мы выступали в каком-то странном арт-пространстве почти без публики, зато потом в отеле внезапно спели для пары молодоженов песню о любви (мне кажется, что я писала про это сентиментальный пост, но не могу его найти, хоть убей). Вечером мы ужинаем всей огромной толпой в хорошем ресторане и я сижу рядом с Томом напротив двух альтов-болтушек. Мы обсуждаем детей, работу, языки, музыку.
После ужина кто-то уходит в отель, а самые неугомонные решают продолжить. И мы идем сначала в один бар, а затем внезапно, по наводке местного жителя, перемещаемся в крошечный барчик, где под потолком висят музыкальные инструменты, а хозяин – музыкант. И мы сидим там, единственные посетители, до двух часов ночи. Половина хора и Том. Пьем белое вино. Хохочем без конца. И поем.
Совершенно внезапно поем. Как-будто не успели напеться за целый день. Поем что-то из нынешнего репертуара и что-то, что пели много лет назад, еще до меня. Поем то красиво, то совсем нескладно. Поем лирическое. Поем озорное. На английском. На голландском. Даже на диалектном голландском.
И Том не говорит «да хватит уже, сколько можно петь, надоело». Том поет вместе с нами. И хохочет тоже вместе с нами. И улыбается шуткам о том, что раз мы так хорошо поем, то дирижер нам и не нужен.
В какой-то момент песни сменяются разговорами. Том сидит рядом, немного отстраненный, задумчивый. Что-то мурлыкает себе под нос. Я прислушиваюсь и понимаю, что он напевает арию Ленского. На русском языке. Он поднимает глаза, видит совершенно ошарашенную меня, хитро улыбается и, чтобы окончательно добить, вдруг начинает петь на финском On hetki jolloin tuuli unahtaa, с которой Финляндия выступала на Евровидении в 1968 блин году. И такой довольный, такой озорной. Я на него так удивленно таращилась, что все заметили, тут же начали расспрашивать, в чем дело и Том перестал петь. Момент волшебства прошел. Но это было волшебство.
А потом мы все шли в отель под моросящим дождем по ночному городу и снова что-то пели на ходу. И я думала о том, какой нам все-таки необыкновенный дириржер достался, как капуста – многослойный.
Когда он уйдет, когда мы найдем другого дирижера, когда все понемногу поменятся и наверное забудется, я буду помнить его тогдашнего. Задумчивого, закрытого, но при этом озорного, улыбчивого и безумно талантливого.
Том – это наш дириржер. Он руководит нашим хором уже 15 лет. И в августе он внезапно объявил, что решил уйти. Сегодня был наш последний концерт. В декабре будет две репетиции и все. После самой последней репетиции мы пойдем всем хором вместе с Томом в ресторан, где подарим им подарки и открытки, будем пить вино и разговаривать, как будто мы совсем не прощаемся, как будто ничего не случилось.
А у меня уже заранее щемит сердце.
Я совсем не помню, каким Том был, когда я первый раз пришла в хор. Я тогда почти ничего не понимала по-голландски, просто делала то же, что все остальные, и не отсвечивала. Наверняка он улыбался. Потому что когда он хочет дать кому-то понять, что не надо бояться и волноваться, он всегда улыбается. Зато я помню свое прослушивание (после нескольких недель репетиций все новички проходят прослушивание). Как я волновалась и боялась на него смотреть. Потому что он казался мне каким-то почти безупречным.
Я смотрю на него сейчас на каждой репетиции и думаю о том, что нужно запомнить его получше. Потому что если ты встречаешь в жизни кого-то, у кого есть чему учиться, кто дает тебе веру в себя – нужно запомнить его на всю жизнь.
Пишу сейчас этот текст и реву. Вот чего реву, а? Ведь сегодня был офигенный концерт. Мне бы надо гордиться тем, какие мы все молодцы, и радоваться тому, как хорошо мы все спели, какие были красивые, взволнованные и старательные.
А я не могу думать ни о чем, кроме самой последней нашей песни сегодня.
Несколько месяцев назад мы тайком договорились всем хором, что на концерте мы споем в самой конце особую песню. Когда Том только пришел в наш хор, пятнадцать лет назад, он написал для нас свою первую аранжировку – Over the rainbow.
Сегодня, когда мы спели всю программу и поклонились, наш пианист, помогавший отрепетировать сюрприз, заиграл вступление к этой песне, и у Тома на лице появилось такое удивленное смешное выражение. Он отошел к краю сцены, понимая, что сейчас будет что-то неожиданное. Но когда мы запели – его лицо изменилось. Он как-будто постарел и помолодел сразу. По глазам было видно, что он мгновенно перенесся на пятнадцать лет назад, что ему снова 35 и он только что пришел в этот хор из двадцати пяти женщин. И одновременно он как-будто немножко осунулся и помрачнел. Как будто его захлестнуло мыслью о том, что и те времена никогда не вернуть, и что и этот сегодняшний вечер – это то, чего у него с нами уже больше никогда не будет.
Том стоял на краю сцены и у него по щекам текли слезы. Я не могла на него смотреть, потому что тут же пропадал голос и петь не получалось. Я смотрела украдкой на остальных – и у всех были улыбки и слезы. Эта песня и эти слезы – получилось невыносимо нежно и грустно.
После концерта я страшно торопилась, нужно было успеть перекинуться парой слов сразу с несколькими людьми, а у выхода уже ждали уставшие Тин и высидевший все три часа Пухля. Не было времени остаться вместе со всеми и поболтать, надо было бежать. Я наткнулась на Тома в узком проходе к гримерке. «Ну как? Хороший сюрприз получился у нас?» - как можно более беззаботно сказала я. «Невероятный» - ответил он – «Спасибо» - и вдруг обнял меня крепко-крепко. Высокий такой, худой, в своем этом ужасном кожаном тренче с огромным жестким воротником. Прижался ко мне колючей щекой. И это было такое настоящие объятие, не обычное голландское формальное, когда тебя только похлапывают по плечам, а настоящее объятие. Настолько настоящее, что мне пришлось поскорее высвободиться, иначе я бы заревела и точно ляпнула что-нибудь вроде «пожалуйста не уходи от нас». А так удалось просто выдавить из себя «Увидимся через неделю».
Летом ему исполнилось 50 лет. Мы, разумеется, все вместе выбрали подарок и купили цветы. Я все это от имени хора вручала и в поздравительной речи сказала: "Мы надеемся, что ты будешь с нами еще много-много лет". Первое, что пришло в голову. Потому что без него хор и не представить.
И вот теперь он уходит.
Я буду страшно скучать по нему.
Когда-то давно у меня была моя Эмма, безумная учительница музыки. И самое главное, что она мне дала – веру в себя. Она говорила «Дашка, ты талантливая, ты все можешь». И я верила. Никто кроме нее не говорил мне такого. Тем ценнее были эти слова.
С Томом в общем-то точно так же. Он умеет соблюдать удивительный баланс – всегда скажет, если мы поем неточно, слишком тихо или громко, если не улавливаем ритм или еще как-то ошибаемся, в общем не дает расслабляться и делает все, чтоб мы звучали хорошо, даже несмотря на то, что мы любительский хор. Но при этом он всегда, абсолютно всегда находит для нас какие-то очень простые, но нужные слова перед концертами и после. Перед выходом на сцену он говорит, например, «пожалуйста, сосредоточьтесь, но не забывайте улыбаться и не забывайте, что мы поем ради удовольствия и ощущения счастья». А после выступления он обязательно говорит «Молодцы. Очень красивый звук был». Я поначалу иногда даже сердилась и думала: «Ну что он только хвалит, ведь косячили ж, почему не отчитывает?». А теперь я знаю (ну или думаю, что знаю) – потому что он добрый. И потому что он хочет, чтоб мы верили в себя и не боялись петь, потому что он видит, насколько же мы все любим петь и как нам необходимо создавать вместе музыку, создавать красоту.
Через пару недель нужно будет с ним прощаться. Я не знаю, найду ли я в себе смелость сказать ему, хоть что-нибудь из того, что сегодня написала. Может быть все это слишком эмоционально и слишком неуместно.
А может быть я просто расскажу ему, что одно из самых красивых воспоминаний в моей жизни связано с ним и хором.
Конец мая этого года. Поздний субботний вечер. Мы в небольшом старинном городе на юге Голландии, куда приехали всем хором на три дня, эта наш «корпоратив», поездка в честь 25-летнего юбилея хора. Днем мы выступали в каком-то странном арт-пространстве почти без публики, зато потом в отеле внезапно спели для пары молодоженов песню о любви (мне кажется, что я писала про это сентиментальный пост, но не могу его найти, хоть убей). Вечером мы ужинаем всей огромной толпой в хорошем ресторане и я сижу рядом с Томом напротив двух альтов-болтушек. Мы обсуждаем детей, работу, языки, музыку.
После ужина кто-то уходит в отель, а самые неугомонные решают продолжить. И мы идем сначала в один бар, а затем внезапно, по наводке местного жителя, перемещаемся в крошечный барчик, где под потолком висят музыкальные инструменты, а хозяин – музыкант. И мы сидим там, единственные посетители, до двух часов ночи. Половина хора и Том. Пьем белое вино. Хохочем без конца. И поем.
Совершенно внезапно поем. Как-будто не успели напеться за целый день. Поем что-то из нынешнего репертуара и что-то, что пели много лет назад, еще до меня. Поем то красиво, то совсем нескладно. Поем лирическое. Поем озорное. На английском. На голландском. Даже на диалектном голландском.
И Том не говорит «да хватит уже, сколько можно петь, надоело». Том поет вместе с нами. И хохочет тоже вместе с нами. И улыбается шуткам о том, что раз мы так хорошо поем, то дирижер нам и не нужен.
В какой-то момент песни сменяются разговорами. Том сидит рядом, немного отстраненный, задумчивый. Что-то мурлыкает себе под нос. Я прислушиваюсь и понимаю, что он напевает арию Ленского. На русском языке. Он поднимает глаза, видит совершенно ошарашенную меня, хитро улыбается и, чтобы окончательно добить, вдруг начинает петь на финском On hetki jolloin tuuli unahtaa, с которой Финляндия выступала на Евровидении в 1968 блин году. И такой довольный, такой озорной. Я на него так удивленно таращилась, что все заметили, тут же начали расспрашивать, в чем дело и Том перестал петь. Момент волшебства прошел. Но это было волшебство.
А потом мы все шли в отель под моросящим дождем по ночному городу и снова что-то пели на ходу. И я думала о том, какой нам все-таки необыкновенный дириржер достался, как капуста – многослойный.
Когда он уйдет, когда мы найдем другого дирижера, когда все понемногу поменятся и наверное забудется, я буду помнить его тогдашнего. Задумчивого, закрытого, но при этом озорного, улыбчивого и безумно талантливого.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2015-11-29 11:30 pm (UTC)no subject
Date: 2015-11-30 09:23 am (UTC)Не за что! Не могла не поделиться, если честно.
no subject
Date: 2015-11-30 08:14 am (UTC)Все никак не спрошу - а ты сопрано, меццо, альт?
no subject
Date: 2015-11-30 09:22 am (UTC)Я первый альт:-)
no subject
Date: 2015-11-30 09:14 pm (UTC)no subject
Date: 2015-11-30 01:52 pm (UTC)no subject
Date: 2015-11-30 09:09 pm (UTC)Ну и просто считается, что дирижер с одним хором обычно работает не дольше 5-7 лет. 15 - это дофига уже...
no subject
Date: 2015-11-30 09:12 pm (UTC)no subject
Date: 2015-11-30 09:15 pm (UTC)no subject
Date: 2015-12-01 09:14 am (UTC)А может он прав,что уходит,чтобы дать возможность другому молодому и талантливому совершить свое особенное волшебство?))
Я уверена,он отличный парень,и таких людей отпускать нет сил,но если это нужно ему,нужно просто помнить ваше совместное хорошее)) Очень надеюсь,что вы ещё найдете вашего нового особенного дирижера:)
no subject
Date: 2015-12-02 08:00 pm (UTC)no subject
Date: 2015-12-03 11:05 am (UTC)no subject
Date: 2015-12-03 12:13 pm (UTC)no subject
Date: 2017-06-24 12:02 pm (UTC)no subject
Date: 2017-06-26 07:05 am (UTC)