dashakasik | (no subject)

Девочка забыла какой это был год. То ли той нелепой весной, когда под звуки капели умер дедушка, а через месяц родители вдруг зарегистрировали брак, отдавая какую-то циничную и нелепую дань памяти. То ли другой, спокойной весной, когда в душе ее поселилась первая любовь и жизнь навсегда изменилась.

Она помнит только, как вернулась домой из музыкальной школы и услышала в комнате лай. Она кинула на пол ноты и сумку и вошла в гостиную. Мама и тогда еще совсем маленький, кудрявый и чумазый брат сидели на полу и гладили рыжую шерсть. Рыжая шерсть была на взволнованно вжавшейся в пол собаке. Это был не щенок и не собачий подросток. Это была собака. Она лежала под пианино, иногда задевая лапами педали, так что пианино испуганно гудело. Собака в ответ не менее испуганно гавкала. Не лаяла, как несерьезные взрослые шавки, а вежливо гавкала, как молодая, неопытная, но полная достоинства собака.

Мама призналась, что собаке уже целых 6 месяцев и у нее неправильный прикус и таких собак всего 5 во всем городе и из-за прикуса она бракованная и никто ее не берет и мама купила ее за целых 100 долларов у знакомой заводчицы. И имя у собаки – название марки японской бытовой техники. Собака была японской бойцовой.
Все это выглядело бы чепухой, если бы девочка была взрослой. Но девочка, как и собака, была юной и все россказни остались попросту незамеченными.
На семейном совете было единогласно решено – собака остается. Маленький чумазый брат радовался заметнее всех, а девочка радовалась незаметно, про себя.

Отношения девочки и собаки складывались сложно.
Девочка сразу поняла, самое ненавистное занятие отныне – вылезти утром из постели, независимо от погоды и дня недели, и пойти гулять с собакой. Собака же сразу поняла, что девочка ненавидит эти утренние прогулки, и смотрела виноватым взором из-под тяжелых бровей.

Зато девочка сразу поняла, что летом, когда семья уезжала на все теплые месяцы на дачу, сложно придумать лучшего компаньона для долгих прогулок по лесу и приключений на берегу моря. Стоило девочке выйти на крыльцо, произнести только первый слог собакиного имени, как та, до этого безмятежно спавшая на солнце, уткнувшись мордой в заросли клубники, сначала для приличия приподнимала одно ухо и открывала глаза, а затем резво вскакивала и часто-часто махала хвостом, предвкушая долгий день. Они часто проводили в лесу много часов подряд – девочка строила среди сосен воздушные королевства, а собака безуспешно пыталась ловить ящериц и иногда ела чернику, прижав лапой кустик к земле. «Моя...» - с нежностью думала про девочку собака. «Глупая швабра...» - ласково говорила вслух девочка собаке, трепля ее за ухом, попутно проверяя не подцепила ли та клещей. Собака в ответ щурилась и улыбалась и утробно урчала.

Девочка подолгу бродила по берегу моря. Собака уныло тащилась за ней, брезгливо обходя кучи гниющих водорослей и отскакивая от щумящих волн, заставляя девочку хохотать. Собака не выносила море. «Надо» - говорила себе собака и терпела шум прибоя ради девочки. Лишь на пару секунд она позволяла себе убежать из виду, пронесясь молнией по песку, пряталась где-нибудь в камышах, и тут же неслась обратно, услышав взволнованный девочкин голос. Неслась, пружиня сильными лапами и размахивая ушами. Подбежав, неизменно пачкала девочку восторженными слюнями и, услышав недовольное «фу», стыдливо думала «Ай».

За эти летние прогулки девочка прощала собаке остальные 9 месяцев ежеутренней пытки. Прощала в теории. А на практике – ругалась и злилась. Чем старше становилась девочка, тем грубее были ее слова. Собака в ответ молчала и все так же виновато хмурилась. Собака приучилась ссать по команде и быстро, укладываясь в какие-то 5 минут. Ей ужасно не хотелось раздражать девочку.

Минуты полного единения наступали когда девочка плакала. А плакала она часто. Почти каждый вечер. Девочка брала собаку и уходила на улицу плакать, чтоб никто не видел. Она садилась на скамейку, спустив собаку с поводка. Та ненадолго убегала по своим нехитрым делам, а потом возвращалась и садилась у ног девочки. Девочка плакала, порой долго и тихо, порой истерично и кратко. А собака сидела у ее ног и пыталась заглянуть ей в лицо. «Не плачь!» - хотела сказать собака, помахивая хвостом. «Жопа мерзнет» - думала собака, елозя по холодному тротуару подхвостьем, но корила себя за эгоизм и снова думала «Не плачь!» Иногда она лизала девочке руки. И все время старалась посмотреть в глаза. Порой она уставала от этого и сворачивалась на асфальте в кольцо, положив морду на лапы. «А ведь не только жопа мерзнет...» - философски думала она, стоически перенося стужу и ожидая, пока у девочки кончатся слезы. Они шли домой и собака старалась незаметно прижаться к ноге девочке и вдохнуть ее запах поглубже.

Порой в собаке просыпались заложенные природой и генетическими мутациями бойцовские инстинкты. Пару раз она до диких шрамов дралась с доберманшей, нервной и гордой собакой девочкиной подруги. Доберманше каждый раз зашивали глубокие раны, а собака со слезами шептала ей украдкой «Прости, Зита, прости! Не знаю, что со мной...» «Ничего» - с деланным равнодушием отвечала поджарая доберманша – «Пустяки» и старалась не злиться на собаку. На нее вообще нельзя было долго злиться.

Один раз собака загрызла морскую свинку девочкиного брата. Тот не особо ею дорожил и выпустил на даче погулять. «Фу, крыса!» - подумала собака и мимоходом цапнула морскую свинку поперек хребта, слома к черту все кости.
Про свинку скоро забыли.
Один раз собака загрызла соседского той-терьера. Тот просто бежал мимо. «Фу, крыса!» - снова брезгливо подумала собака и цапнула его так же, как морскую свинку. Той-терьер на удивление выжил, оделавшись 26-ю швами. Соседи возненавидели и собаку, и всю девочкину семью на всякий случай.

Девочка росла. Собака взрослела. Собака стала женщиной намного раньше девочки. Собака влюбилась. Рослая, 80-килограмовая, породистая, статная собака, с шерстью рыже-коньячного цвета влюбилась в блохастую бледную мелкую дворнягу из сторожки. Блохастый Рыжик глупо тявкал и вился кругами вокруг собаки. «Милый, милый...» - мечтательно улыбалась ему она. В середине лета она понесла.

Девочкины родители страшно кричали. Винили девочку в недогляде за собакой. А собака по привычке виновато жалась, но в мыслях радовалась растущему внутри себя чуду. Движимая материнским инстинктом собака начала устраивать отличное гнездо потомству – выкопала яму под баней и натаскала туда тряпок. Хозяева беспардонно заколотили дыру и велели собаке жить в бане, пока не родит. Последние предродовые дни собака покорно лежала в отведенном ей углу. Девочка же спала рядом на предбанном диване, пожертвовав привычным домашним комфортом то ли от страха перед родителями, то ли из любви к собаке. Та, ослепленная происходившим внутри нее, почти перестала соображать, что происходит вокруг. «Я – мама...» - думала собака.

Роды начались утром. Девочка проснулась от смачного причмокивания и обнаружила, что собака вылизывает какой-то маленький склизкий комочек. Не дав собаке опомнится девочка забрала комочек. Он не шевелился. Девочка не стала разбираться почему. У нее уже были четкие жестокие указания. Забирая комочек девочка шептала «Дай, не бойся, я позабочусь». Собака смотрела преданными глазами, доверив самое ценное, и устало улыбалась. Ледяными руками девочка положила неподвижный комочек в пластикой пакет и опустила на дно пустого цинкованного ведра. Собака задремала, готовясь к выходу следующего комочка. Девочка вышла, прикрыв за собой дверь. Взяла у поленницы лопату. И ушла по боковой тропинке в лес. Она старалась не думать о том, что ей нужно было сделать. «Так надо» - сказали родители. 16-летняя девочка шла с мертвым щенком в ведре и лопатой на плече и не думала ни о чем, представляя себя железным бездушным роботом. В лесу, не уходя особо далеко, девочка нашла маленькую полянку и начала копать. Она вытряхнула комочек в ямку и закидала землей. Слез еще не было.

Собака рожала маленькие склизкие комочки один за другим. Иногда в комнату заходила мама девочки, иногда подруга-собачница. Они втроем не давали измучанной родами собаке опомниться. Они не давали ей даже лизнуть свои комочки, очистив от родовой слизи, и запустить движением сильного языка маленькие сердечки. Одного за другим девочка уносила комочки на полянку. Уже не мертвые, еще живые, копошащиеся и даже тонко постанываюшие они по очереди ложились на дно блестящего ведра, а затем под слой свежего дерна. Девочка по-прежнему старалась не думать, что своими руками закапывает живых существ, крошечных деток своей собаки.

Собака совсем потерялась в пространстве. «Я - мама!» - звучало в ее голове, но чья мама – она не очень понимала. Ей оставили один комочек. Самый крупный, самый сильный и самый светлый, похожий на блохастого Рыжика. К ночи все кончилось.

Собака вылизывала и кормила свою маленькую дочку, слеповатую шуструю щенячку, крепко сосавшую молоко и мнущую собакину плоть крошечными лапками. Собака была счастлива. «Я – мама...» - пульсировало в ее голове. И ни на секунду она не задумалась, где остальные комочки. Только девочка сидела рядом с ней, гладя ее по голове и не позволяя себе плакать.

В лесу на полянке топорщилась земля шестью свежими горками. Щенячку назвали именем великой японской горы. Через несколько недель ее увезли в город и отдали знакомой тете, любительнице собак. Еще через месяц, уже в осенние холода, тетя вернула подросшую собачонку, которая разонравилась ей, потому что совсем перестала походить на мать и казалась обычной дворнягой. «Как угодно. Уведи и брось» - сказали родители.
Девочка долго бродила с собачонкой по пустырям. Отвязывала и пыталась убежать. Собачонка, повизгивая бежала следом. Девочка рыдала и спотыкаясь бежала вперед. Собачонка лаяла и визжала, умоляя не бросать ее. Давясь слезами, девочка кричала на нее «Уйди, отстань!» и ненавидела себя за все, что делает и сделала раньше с собакой и ее детьми. Собачонка непонимающим взглядом смотрела на нее. Девочка уже не помнит, как же ей удалось убежать. Она вернулась домой одна. Собачонка осталась где-то в пустырях.

Собака забыла все. Или может просто заставила себя забыть. Через несколько месяцев она снова понесла от Рыжика. Девочкин папа застал ее лежащей свернувшись в единый клубок с Рыжиком на том самом предбанном диване. Папа рассвирипел, оторвал дверной косяк и долго гналася за дворнягой, пытаясь прибить доской. Собака мчалась вслед и пыталась крикнуть «Ты что, хозяин?!? Я же люблю...». Хозяин не обращал внимания на лай.

Вторые роды девочка не застала, она училась заграницей. Роды принимала девочкина мама, уже в городской их квартире. Мама не оставила ни одного комочка. Насколько известно все они были выброшены в мусоропровод.

Девочка старается никогда об этом не вспоминать.
Достаточно того, что до сих пор, спустя несколько лет, иногда во сне она не может убежать от маленькой собачонки или идет по тропинке, на которую вслед за ней выползают из земли слеповатые склизкие комочки и стонут и не отстают.

Девочка взрослела. Собака старела.
«Прости меня и как можно скорее забудь. Я стала ведьмой от горя и несчастий, поразивших меня» - шептала ночами цитаты из классики влюбленная в тысячный раз девочка.
«Прости меня, хозяйка. От горя и несчастий, поразивших меня, я научилась чистить лапами вареные яйца и зачем-то начала рвать подушки, когда никого нет дома, и переворачивать помойное ведро» - думала ночами собака, замечая за собой эти смешные странности стареющего существа.

Собака почти перестала играть и радостно прыгать. В ее глазах появилась только жгущая до кости нежность.

3,5 года назад собака заболела. У нее случился рак собачьих молочных желез. То ли нескормленное когда-то никому маленькому материнское молоко превратилось в губительные клетки, то ли сказалось почти ежевечернее лежание на холодном асфальте под аккомпанемент слез девочки. Опухоль вырезали. Собака перенесла курс болезненных уколов и постаралась стать прежней. Только почему-то не выходило. Болезнь потихоньку возвращалась.

Той осенью девочка снова надолго уехала – она работала где-то вдалеке от дома. Приезжая на выходные домой девочка входила в квартиру и чуть ли не впервые в жизни радовалась тому, как собака по многолетней привычке бросается ей навстречу, пачкая слюнями, наступая тяжелыми лапами на ноги, ласкается и ластится.

На новогодние праздники девочка уехала в Москву и задержалась там на много дней, беззаботно позволив себе забить на работу. Кажется в Рождество позвонила мама. Собаку усыпили.

Девочка вроде бы плакала. Мама уж точно плакала ей в телефонную трубку. Она рассказала, что у собаки отнялись ноги, она перестала есть и доктора уговорили усыпить ее. Когда девочка вернулась домой, там остался только терпкий запах вечномокрой собачей шерсти и потертый длиный поводок.

Прошло три года.
А я все не могу забыть. Иногда я плачу. И не могу простить себя за то, что сделала с ней. Не могу простить тех склизких комочков под толщей земли. Не могу простить глупых криков и злости на беззащитное преданное всем сердцем существо. Не могу простить, что не попрощалась.

Когда-нибудь у меня будет собака точно такой же породы и с точно таким же именем. Когда-нибудь я попробую искупить все грехи.

Я скучаю по тебе, моя рыжая милая добрая собака.
Я знаю, что ты откуда-то смотришь на меня и шепчешь сейчас «Моя..» и улыбаешься как десять лет назад.