интеграционные курсы день 1

Учебник открыт на странице про Анну Франк. Эллен, преподаватель у которой 7 лет назад я сама училась голландскому несколько месяцев, рассказывает классу про Анну и ее историю. В какой-то момент она спрашивает, знают ли студенты что это вообще была за война? Все молчат. Затем с усилием вспоминают, что войн было две, первая и вторая, но объяснить, кто с кем во второй мировой войне воевал, они не могут. Эллен подсказывает имя «Гитлер». Тишина. Эллен подсказывает слово «фашисты». Одна из студенток, 18-летняя хорошенькая, как куколка, девочка-сирийка с безупречным макияжем и в европейской одежде кричит: «Я вспомнила! Мы в школе проходили. Фашисты ненавидели евреев! Они их убивали. И еще отправляли в специальные лагеря, где им говорили, что они сейчас пойдут в душ и там пускали газ и убивали». Двое парней-эритрейцев, сидящих рядом и болтающих вполголоса весь урок, начинают смеяться.

Один из них, похожий на плюшевого медвежонка, но ведущий себя как наглый подросток, продолжает смеяться и бросает фразу: «Так не бывает!».

Эллен спокойно спрашивает: «Как не бывает?»

«Не бывает, чтоб людей заводили в душ и убивали газом! Так не может быть!» И они с другом снова заливисто смеются. Мол, что вы нам тут лапшу на уши вешаете, кому такая глупость в голову придет!

Я сижу на своем первом уроке в интеграционном классе и медленно начинаю осознавать, куда я попала.

Эллен достает из сумки пару свертков, аккуратно раскладывает на столе и начинает рассказывать.

Во время войны ее бабушка жила с семьей на ферме тут неподалеку. «Однажды началась воздушная тревога и тогда вся семья спустилась в подвал. Что такое подвал?» Эллен пишет слово на доске, все кивают, она продолжает. «Снаряд взорвался неподалеку от дома, осколки разлетелись повсюду. И вот». Она достает из тряпичного свертка зеленый эмалированный кофейник и поворачивает его боком. В кофейнике дыра, а на донышке лежит неровная железяка. «Вот тут осколком снаряда пробило кофейник. Бабушка его сохранила».

«Бомба?» - спрашивает мрачно Мустафа, немолодой сириец с всегда угрюмым лицом, которого я знаю по школьному двору, куда он приходит за дочкой.

«Бомба, можно сказать, да» - отвечает Эллен.

«Ааа, как у нас. Мой дом в Сирии – упала бомба. Дома нет. Ничего нет. Мой город нет» - он говорит это спокойно, без надрыва, даже с какой-то радостью узнавания не потому, что тема разговора радует, а потому, что он выслушал длинный рассказ учителя на этом новом, странном языке, понял его и может что-то сказать в ответ. Эллен кивает с легкой ободряющей улыбкой.

Затем она достает сшитую из лоскутков юбку. Ее бабушка сшила юбку для ее мамы из кусочков старой одежды. Поблекшая, но все еще нарядная. «Да» - улыбается Эллен - «Это была праздничная юбка. Бабушка сшила ее в честь дня освобождения в мае 1945 года, чтобы мама надела ее на танцы. Видите, тут внизу на подоле она вышила цифры – 1945». Эллен поворачивает юбку. «А вот тут 1946». Она снова поворачивает еще немножко, и мы видим следующий год. «Каждый год моя мама надевала эту юбку на танцы в День Освобождения, пока она совсем не износилась. Наш краеведческий музей меня много раз просил подарить им эту юбку для экспозиции. Но я пока не могу» - она бережно сворачивает сверток и на секунду прижимает его к груди.

Эллен возвращается к учебнику и снова рассказывает про Анну Франк, про ее дневник. Класс слушает. Кукольная сирийка поднимает руку: «Я не понимаю, почему она такая известная? Это просто дневник. Почему все про него знают?!». Эллен пытается объяснить. Но как впихнуть всю историю Анны в 45 минут урока? Особенно когда ты рассказываешь про нее людям, для которых европейская история – просто слова.

Я вдруг вспоминаю, как одна из моих книжно-клубных дам рассказывала как-то раз про войну в ее стране, в начале 20-го века, рассказывала с болью в голосе, а мы слушали и мысленно пожимали плечами, потому что это было как-то давно и далеко, и совсем незнакомо. Это Вторая мировая и Великая отечественная была вот тут, рядом. Это про них мы читали десятки книг и смотрели десятки фильмов. Это в них у нас всех кто-нибудь да умер. А та чья-то чужая война в Латинской Америке как-то не трогает совсем.

Но вот я сижу в классе, в котором сидят сирийцы и эритрейцы, которые сами бежали от войны, которые оказались в совершенно другой культуре и другой стране, и для которых вот эта старая незнакомая война теперь тоже совсем чужая и не трогает. Она для них дальше, тем то, что у них самих за спиной. Они не понимают, зачем им сопереживать какой-то девочке, которая умерла в прошлом веке. Им-то есть кому сопереживать прямо сейчас.

Эллен возвращается к учебнику. Все вместе начинаем читать вопросы вслух и отвечать на них. «Кто был королем/королевой Голландии, когда была Вторая мировая война?» Тишина. «Кто король сейчас?» Несколько голосов называют Виллема-Александра. «А кто был до него?» Тишина.
Эллен рисует на доске родословное дерево.

«Король Виллем-Александр. До него королева Беатрикс, мать короля. До нее королева Юлиана. До нее королева Вильгельмина. Вторая мировая война была во времена королевы Вильгельмины» - объясняет Эллен.

«Почему одни женщины?» - возмущается Медвежонок – «Почему разрешили женщинам? Это плохо!».

Эллен терпеливо объясняет: «Вильгельмина была единственным ребенком у своего отца, поэтому она стала королевой. У нее самой был тоже только один ребенок, девочка, Юлиана, поэтому она и стала королевой. А у Юлианы четыре дочери и старшая стала королевой Беатрикс. И только у Беатрикс родился сын, он теперь король. Зато у него теперь три дочки, значит потом опять будет королева. Понимаешь? Голландией правили королевы, женщины, потому что в королевской семьей рождались девочки».

«Плохо» - хмурится Медвежонок.

«Почему плохо?» - все с той же спокойной улыбкой спрашивает Эллен.

«Когда была королева – была война и всем было плохо!» - показывает он на доску с родословной – «А сейчас король и войны нет. Мужчина-король – значит хорошо, нет войны!»

Внутри себя я кричу «аааааааа!!!!» и мысленно рву на себе волосы. Эллен ни на секунду не теряет спокойствия, не поддается искушению ввязаться в дискуссию, а просто уводит разговор в другую сторону, продолжает урок, объясняет, отвечает на вопросы.

Время подходит к концу и урок заканчивается. Все ученики разбегаются.

Я остаюсь с Эллен в пустом классе. «Ну как тебе?» - улыбается она все той же спокойной, доброжелательной улыбкой. «Пфффф» - растерянно выдыхаю я – «Я не знаю, как ты это делаешь!» Она пожимает плечами. «Если они хоть немного запомнят и смогут на экзамене выбрать правильный ответ, то уже хорошо. Моя задача не спорить с ними, а научить их».

Мы долго разговариваем про голландский язык, про экзамены, про учеников.

Мой первый день в школе подходит к концу.