![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
(no subject)
Aug. 21st, 2017 11:43 pmС тех пор, как умер прадедушка Хэнк, тема смерти в целом и его в частности практически ежедневно всплывает в разговорах. Иногда в совершенно неожиданные моменты.
Едем из школы, подъезжаем к дому и обсуждаем, что в пятницу пойдем смотреть цветочный парад у одних родственников, а в субботу у других – у двоюродной сестры Тина, которая полгода назад переехала с бойфрендом в старый домик прадедушки, когда тот переселился в дом престарелых. Мы каждый год в последний день фестиваля смотрели цветочный парад у прадедушки, все эти годы, потому что он проходил как раз по его улице и можно было вытащить пластиковые стулья прямо на тротуар и все два часа смотреть прямо там. И мне нравится мысль, что теперь, когда прадедушки не стало, в домике его живут не чужие, не посторонние, а его любимая внучка, с которой я дружу, а значит можно все равно приходить в этот дом. А смотреть оттуда цветочный парад остается красивой традицией.
Мы уже у дома, и я как раз проговариваю все это в простой форме и собираюсь снять Пухлю с велосипеда, как он говорит: «Я не хочу к ней ехать в гости».
«Почему? Мы же дружим, она хорошая. И мы всегда смотрели парад из этого домика.»
Пухля говорит и у него потихоньку начинают дрожать губы.
«Я не хочу туда. Я хочу смотреть парад и чтобы прадедушка был живой, как в прошлый раз. Мне не нравится, что он умер. Он был мой друг. Я по нему скучаю.»
На последних предложениях он уже плачет и это такая неподдельная грусть. Он раньше не умел так грустить, я-то знаю. И мне ничего не остается, как обнимать его, прям на велосипеде, пока он плачет мне в шею, гладить по спине и повторять: «Я тоже по нему скучаю, малыш».
Мой сын проживает и переживает сейчас свое первое столкновение со смертью. И я проживаю и переживаю вместе с ним. Для меня это фактически такой же новый опыт, как и для него. Мне еще не доводилось хоронить никого из моих собственных родных. И я понимаю, что я сейчас не только учу своего ребенка принимать смерть, как данность, но на самом деле учусь сама.
Эта тема для меня еще не закрыта. Еще очень многое хочется сказать.
Едем из школы, подъезжаем к дому и обсуждаем, что в пятницу пойдем смотреть цветочный парад у одних родственников, а в субботу у других – у двоюродной сестры Тина, которая полгода назад переехала с бойфрендом в старый домик прадедушки, когда тот переселился в дом престарелых. Мы каждый год в последний день фестиваля смотрели цветочный парад у прадедушки, все эти годы, потому что он проходил как раз по его улице и можно было вытащить пластиковые стулья прямо на тротуар и все два часа смотреть прямо там. И мне нравится мысль, что теперь, когда прадедушки не стало, в домике его живут не чужие, не посторонние, а его любимая внучка, с которой я дружу, а значит можно все равно приходить в этот дом. А смотреть оттуда цветочный парад остается красивой традицией.
Мы уже у дома, и я как раз проговариваю все это в простой форме и собираюсь снять Пухлю с велосипеда, как он говорит: «Я не хочу к ней ехать в гости».
«Почему? Мы же дружим, она хорошая. И мы всегда смотрели парад из этого домика.»
Пухля говорит и у него потихоньку начинают дрожать губы.
«Я не хочу туда. Я хочу смотреть парад и чтобы прадедушка был живой, как в прошлый раз. Мне не нравится, что он умер. Он был мой друг. Я по нему скучаю.»
На последних предложениях он уже плачет и это такая неподдельная грусть. Он раньше не умел так грустить, я-то знаю. И мне ничего не остается, как обнимать его, прям на велосипеде, пока он плачет мне в шею, гладить по спине и повторять: «Я тоже по нему скучаю, малыш».
Мой сын проживает и переживает сейчас свое первое столкновение со смертью. И я проживаю и переживаю вместе с ним. Для меня это фактически такой же новый опыт, как и для него. Мне еще не доводилось хоронить никого из моих собственных родных. И я понимаю, что я сейчас не только учу своего ребенка принимать смерть, как данность, но на самом деле учусь сама.
Эта тема для меня еще не закрыта. Еще очень многое хочется сказать.
