(no subject)

Декабрь на носу, а значит хор готовится к тому, чтобы петь под Рождество что-нибудь праздничное и не только. “И не только” включает в себя песню Джона Майерса “Daughters” (Дочери). А я ничего не могу с собой поделать – у меня на этой песне на некоторых строчках слезы наворачиваются. Можно было б предположить, что если репетируешь песню сто тысяч раз и пропеваешь ее разбитой чуть ли не на слоги, то вроде как она может и приесться и перестанет так сильно трогать. Хрен там. Не приедается.

Так что на строчке “father be good to your daughters”, а уж тем более на словах

“Oh, you see that skin?
It's the same she's been standing in
Since the day she saw him walking away
Now she's left cleaning up the mess he made”

у меня начинает адски щипать в носу. Я пою уже зазубренную давно мелодию, а думаю только о том, как же важно уметь любить своих детей.

И еще каждый раз думаю о своих чертовых отцах, биологическом и приемном. Я уже какое-то время назад осознала и даже приняла тот факт, что их нелюбовь, к сожалению, ничем компенсировать нельзя. Потому что любовь мужчины и любовь отца в разных плоскостях. И что с их нелюбовью мне просто жить, но это не страшно. Но осознать и перестать удивляться осознанному – это разные вещи.

А еще меня удивляет, что мы часто поем с хором эту песню в числе всяких песен про любовь и семью. Мне она кажется ужасно неуместной, потому что она не про счастье совсем, она же ужасно грустная.

(no subject)

У Лисбет 6 братьев и сестер и 4 детей. Огромная семья. Какое-то совсем незнакомое мне чувство. Не могу представить, каково расти в такой семье, а потом и самой растить такую семью.

Лисбет стоит с чашкой кофе в руке и болтает с кем-то из альтов. Пару раз к ней подходят другие женщины и тихо говорят «Соболезную» и берут за руку. Она кивает и улыбается. А я тут же догадываюсь, что у нее недавно кто-то умер, отматываю события назад и понимаю, что именно поэтому она не была на репетициях уже несколько недель. Мне хочется тоже взять ее за руку и сказать что-нибудь теплое, но я не знаю что. Да я и не знаю, кого она потеряла. Видимо, она рассказала не всем, а значит не мое это дело. Я просто стою поблизости со своей чашкой чаю во время перерыва на репетиции.

Она говорит: «Он так хорошо умер. Нет, правда, это такая спокойная хорошая смерть. Ему же было уже 86, уже можно».

Я слушаю и потихоньку понимаю, что она говорит об отце. Она говорит так спокойно и легко. Совсем без боли и без надрыва. Я слушаю ее с восхищением и даже немного с завистью.

«Он упал и сломал бедро. Хорошо, что его быстро нашла сиделка. Он живет в таком... Жил. Прошедшее время. Жил в таком комплексе, где у него своя квартира, но при этом всегда можно вызвать медсестру. Его быстро нашли, но перелом все решил. Просто его время, наверное. Нет, ему было не тяжело. Мы все были рядом. Мой брат, знаешь, приехал из Бельгии и все время сидел с ним рядом и перебирал его волосы. Мы ждали только пока сестра приедет. А когда она приехала и пришла к нему, то он успокоился и умер. И я думаю «молодец, пап!» Хорошая ведь смерть, правда? Он был готов. Я прям думала «Давай, пап! Не бойся!»

К Лисбет подходит наш дирижер и тоже говорит «соболезную». А потом он кладет руку ей на плечо и с улыбкой говорит «Добро пожаловать в сироты». И они смеются. Я слушаю и пытаюсь понять собственные мысли. Мне удивительны и восхитительны их слова. Это какое-то такое необычное для меня спокойствие и умение принимать смерть. И шутка их совсем не кажется злой или циничной или неуместной.

«Сироты, и правда» - смеется в ответ Лисбет - «Давай тогда на Рождество нарядимся в лохмотья и пойдем с посохами по улицам песни петь?»

Они смеются вместе с дирижером. И смех у них тихий и теплый.

К ним подходит Сандра, которая тоже стояла рядом и тоже слушала. Она говорит: «Сироты... Да. Теперь некому сказать «папа», да? Вот и когда моя мать умерла два года назад, мне было так грустно, что я больше никогда никому не смогу сказать «мама».

Им всем, между прочим, за 50 и даже больше. Лисбет, Сандра и наш дирижер — они все не молодые циники. Это взрослые, уже может и на чей-то взгляд старые люди. И они, похоже, не боятся смерти.

Лисбет еще долго рассказывает что-то об отце. А потом вдруг вспоминает про мать.

«Она умерла два года назад. У нее была деменция, она уже давно была сама не своя. Она долго болела. А потом после очередного разговора с врачом она пришла домой и сказала отцу: «Кеес, я умру». Затем она пошла в спальню, легла в кровать, закуталась в одеяло и больше не вставала. Она пролежала четыре дня. Ничего не ела. Иногда разговаривала с нами. А потом умерла. Тихо и спокойно. Как будто ей просто надо было, чтоб ей дали разрешение. Все дети уже взрослые, даже внуки уже взрослые. Она устала. Ей нужно было, чтобы кто-то авторитетный сказал, что уже можно умирать. Врач или священник для этого подошел бы. В ее случае врач. Видимо, так бывает, когда ты готов уходить».

Я записываю все это почти дословно, просто чтоб не забыть. Просто потому, что такое отношение к смерти мне совсем незнакомо.