(no subject)

В субботу была попытка провести день без соцсетей и без постоянного обсуждения войны и мобилизации. Потому что за предыдущие три дня меня это так вымотало, что я перестала спать.

Отвезла с утра пораньше детей постричься, а потом Тин забрал их домой, а меня оставил гулять по центру и шататься по магазинам. Сказал прямым текстом - иди, купи себе чего-нибудь приятногое, тебе вон нужны новые теплые tapochki.

И я два часа ходила по магазинам, примеряла всякое. В итоге накупила одежды Пухле. И себе купила точно такие же тапочки, что и два года назад. Тогда это был такой жест заботы о себе - я была на 9 месяце беременности, очень уставшая от переезда и ремонта, и вдруг решила, что могу позволить себе тапки из овчины типа уггов, заслужила. За два года они сносились до дыр. Поэтому я пошла и купила точно такие же. И теперь мне тепло и уютно. Хоть какой-то части меня тепло и уютно.

А вечером у нас была вечеринка с соседями. Жарили бургеры на гриле. Пили вино и разговаривали. В какой-то момент все равно заговорили о войне. Одна из соседок спросила, могу ли я вообще про это говорить и не хочу ли я, чтобы они заткнулись. Но я ответила, что мне наоборот надо про это говорить, что я не могу держать все это внутри, и что разговоры про это на голландском мне очень помогают - говорить про самое сложное на голландском, как показала психотерапия, помогает создать некую дистанцию и помогает формулировать. Плюс мне кажется важным, озвучивать свою позицию окружающим, иначе получается как с тем моим другом, который вслух только про санкции жалуется.

Но после вечеринки я все равно открываю соцсети. Проверить, все ли в порядке. Прочитать, не забрали ли еще кого. Невозможно же про это не думать. Просто невозможно.

(no subject)

В рамка борьбы за свое психическое здоровье я теперь по понедельникам хожу с Малышом в бассейн. Вчера он не хотел вообще ничего делать из предложенного тренером и, пока другие дети весело кувыркались по матам на воде, висел на мне, крепко вцепившись в мои волосы и купальник, не отпуская ни на секунду.

Я обнимала его, шептала ему на ухо утешающие нежности и думала про стихи, которые прочитала в начале войны.

Тогда в одном моем чатие про языки долго обсуждали стих про войну, со словами "мягонький теплый сын". Я ничего не запомнила кроме этих слов, а найти оригинал сейчас почему-то не могу. Помню, что многие в чатике возмущались, мол такие манипулятивные слова, прям специально давят на больное. А у меня просто сжималось сердце от тех стихов, потому что вот же у меня дома такой - мягонький, теплый, хрупкий.

И сейчас я прижимаю его к себе, теплое пузо в теплой воде. А в голове все мои друзья в России. Те, у кого у самих такие же малыши. Те, кто сами когда-то были такими же малышами.

Вот бы знать заранее, сколько лет, когда оно все кончится, уйдет на то, чтобы перестать хотя бы каждый день думать о войне? Сможем ли мы когда-нибудь в будущем думать о себе и других без этой проклятой призмы?

(no subject)

На станции прямо сейчас рядом со мной на перроне женщина громко говорит на русском по телефону.

Когда в одном предложении она произносит "ну не дом престарелых, а такой, где инвалиды по уму живут, не, они взрослые, но ничего не могут, тупые", то я внутренне напрягаюсь.

Когда через пару минут она говорит "у нее несколько месяцев хохлы жили, трое человек, больше всех надо ей в общем", я отхожу подальше.

Как-то раньше бытовой шовинизм было проще выносить. А сейчас совсем не могу.