(no subject)

Через полтора месяца у нас с хором большой юбилейный концерт. 25 лет хору.
Для концерта, конечно же, нужно сделать уйму всего, чем мы уже несколько месяцев активно заняты. А когда составляли программу, мне пришла в голову мысль, что было б здорово включить в концерт песню, за которую проголосуют все члены хора как за самую красивую. Я тут же замутила интернет-голосование: повесила список из всех 150 с лишним песен нашего репертуара и выдала народу ссылку для голосования. За одну песню проголосовало 6 из 25. Ни одна другая столько голосов не набрала.

И вот вчера, наконец, на репетиции мы за нее взялись. Точнее, все остальные-то ее уже давно знают и пели ее почти десять лет назад. А я не знаю. Я не пела. И никогда не слышала.

И вот что удивительно - я должна бы была ее знать. Если не в оригинале, то хотя бы когда ее пел нежно любимый мной уже лет двадцать Джордж Майкл.

Но нет. Я впервые услышала ее только вчера.
А когда хор поет что-то, что не пел уже много лет, то первые пару раз это звучит очень странно. Как будто бы люди собирают рассыпавшиеся бусы или разбитую вазу и потихоньку все кусочки встают на свои места и под конец только все звучит, как надо.

Как всегда темный бар. Звуки пианино. И голоса немолодых женщин, звучащие то тише, то громче, то совсем неуверенно, то очень нежно и звучно одновременно.

И текст. Бог ты мой, какой там текст.
Я слушала и чуть не плакала.

И думала почему-то о том, как много лет назад я была влюблена в мужчину намного старше, с которым по большому-то счету совсем ничего не стоило делать, но что-то все равно происходило. Только я была влюблена в совсем придуманного мной самой человека, не в реального.
Потому что мы не разговаривали.

И те несколько вечеров и ночей, которые мы провели молча в его квартире. Мы молча смотрели вместе фильмы Терри Гиллиама. Мы засыпали рядом друг с другом, ничего толком не делая и совсем ничего не говоря. А на следующее утро мы оба делали вид, что ничего не происходит. И на публике мы вообще не существовали.

И так несколько лет подряд, то совсем не общаясь, то погружаясь вдруг на несколько дней в эту тишину и молчание и притворство. Это была нелепая странная история. Я придумала тогда себе, что люблю его и что он любит меня и что у нас есть будущее. А его не было никогда. Ни на секунду. Потому что у него было слишком много прошлого. А я просто придумала себе его самого, совершенно не зная его настоящего. Мираж.

Но эта песня почему-то как будто об одной из тех странных молчаливых ночей.

Но что страннее всего.

Я вспоминала всю ту историю и не могла поверить, что это вообще было со мной. Как будто кино. Как будто из другой жизни. Вот вроде бы это я, это со мной произошло, но я настолько не могу себя в этом всем больше представить. Ну как могло все это когда-то быть? И тем более,как могло когда-то быть, что не было Тина и не было Пухли, а я была не спокойно-счастливая, а вечно какая-то тоскующая и одинокая?

И ведь я так люблю мысль, что все, что было в моем прошлом, сделало меня такой, какая я есть, и поэтому это прошлое надо уважать и ценить. Но почему-то сейчас кажется почти невозможным хоть как-то к этому прошлому относиться, потому что оно кажется просто давно посмотренным и полузабытым кинофильмом, из которого помнишь только какие-то кадры, атмосферу и немного музыки. Да и та вон оказывается в конце концов совсем незнакомой.

(no subject)

На репетиции со мной рядом часто сидит женщина по имени Элс.
Ей хорошо так за шестьдесят. И я не знаю никого зануднее и дотошнее. Она бывает поразительно наивной для своего почтенного возраста. Она воспринимает вещи очень буквально и не понимает иносказаний и очень часто не понимает шуток и не смеется. После общих дискуссий она всегда докапывается до мелочей, на которые никто не обратил бы внимание. Когда она просит кого-то о чем-то, то объясняет просьбу так подробно и с таким количеством повторений, что под конец уже начинаешь жалеть, что вообще согласился помочь.

В общем, вы представляете себе немножко, что за персонаж, да?

Так вот на репетиции во время перерыва, когда все пили кофе, я вдруг обнаружила под стулом кусок каблука. Если б речь была о туфлях на шпильках, то я бы назвала эту часть каблука набойкой. Но тут речь скорее об ортопедических ботинках на широком устойчивом каблуке, так что именно отвалившуюся нижнюю часть этого каблука я и нашла.

И вот стою я с этим куском каблука в руке и спрашиваю всех вокруг сидящих, чей каблук. Все по очереди приподнимают ноги и разглядывают свои подошвы, но каблуки у всех целы. Тогда Лисбет кивает в сторону Элс: "Наверное это с ее ботинка. Эй, Элс, проверь свой каблук, у тебя похоже набойка отвалилась!".

Элс приподнимает ногу, смотрити на свой ботинок и действительно обнаруживает вместо подошвы полый каблук.

И тут она подходит ко мне, берет у меня из рук кусок своего каблука и вдруг наклоняется и таинственным полушепотом произносит: "Тссс, никому не слова! Я вообще-то в этом каблуке гашиш всегда контрабандой провожу! И еще ни один аэропорт не догадался". И подмигивает.

А затем как ни в чем ни бывало водружает кусок каблука на место и садится на свое место.

Конечно же она шутит. И конечно же все сидящие вокруг смеются вместе с ней и со мной.

Но такого разрыва шаблона у меня не было, наверное, никогда. Вот тебе и старая зануда без чувства юмора.