wish you were here

Я по ней скучаю.

Не могу сказать, чтобы я привыкла, что ее больше нет. Не привыкла. Но привыкаю. И тоска, наверное, всего лишь часть привыкания.

Вчера шла по улице и жутко захотелось ей позвонить, хотя бы чтобы услышать автоответчик, на котором сначала какой-то голландский текст роботовым голосом, а потом ее голосом только одно ее имя. Два слога. С интонацией кверху. Слегка напряженный, натянутый голос, как будто она куда-то спешит. А она правда все время куда-то спешила, даже когда стала ходить совсем медленно.

Все время думаю о ней. Перебираю в голове все эти безумные маленькие привычки. С тоской и улыбкой думаю про коробку с огрызками карандашей, которая всегда стояла у нее на столе. Огрызками карандашей она писала всё и всегда еще пятнадцать лет назад и продолжала до последнего. На следующей неделе, когда буду в Амстердаме, попрошу у Инны один огрызочек на память.

Наверное, мне легче, чем другим - остальных, кто ничего не знал о болезни, ее смерть настигла быстро, сбила волной и откатила. Меня настигало медленно. По частям. Я, пожалуй, и отплакалась-то уже заранее. Но все равно, разве можно к смерти привыкнуть?

Я никогда еще не хоронила близких. Однажды придется, знаю. Но пока ведь еще не было этого, не было! Из умерших родных только дедушка, но это было так давно, что я не то чтобы много помню. Хотя ночь, когда я билась в постели и выла в подушку, я запомнила. Но сейчас не так. Сейчас тоска и грусть. И то же ощущение, что жизнь навсегда изменилась, потому что ее больше нет. Потому что нельзя больше позвонить и услышать "Дашка, девонька моя..." Нельзя приехать и обнять ее, маленькую, учуять ее запах детского мыла и табака и покрыться мурашками от нежности. Ее больше нет. Нет.

Я все время о ней думаю. И все время созваниваюсь с Инной. Я прилечу на следующей неделе, Инка встретит меня в аэропорту и увезет к себе. Мы будем много говорить и плакать, я знаю. Вспоминать. Улыбаться. Я немного помогу разбирать вещи, просто потому что почти всё уже разобрано. В пятницу днем поеду с Инной выбирать место на кладбище. Это должно быть тяжелее всего, но почему-то мне кажется, что будет светло и спокойно.

Пару недель назад в Питер приезжала пожилая голландская пара, Эммины друзья, за сына которых она и пыталась столько лет меня сосватать. С сыном-то у нас ничего не сложилось, не считая свидания в феврале, а вот с его родителями я подружилась. Мы гуляли с ними по Питеру два прекрасных дня, а под вечер зашли в Дом Книги, и я купила увесистую книжку в подарок для Эммы. Затем долго писала слова любви на форзаце и просила ее беречь себя, чтобы мы еще успели увидеться. Не сберегла...

С голландской парой мы переписываемся. Письма полны слез и горечи. Каждый раз я обдумываю пару дней, прежде чем решаюсь нажать кнопку "send". Последнее их письмо заканчивалось словами "Прости, что мы так и не успели передать Эмме твою книгу". Я прочитала эту фразу и заревела. Как же так? Ну как же так? Я так хотела слетать к ней еще раз осенью, так хотела увидеть. И не успела. Мама утешает меня, что зато я успела слетать к ней в феврале и июне, что провела с ней много счастливых дней. Это так, да. Но я же все равно скучаю.

Это такое странное состояние - мне все время дико грустно, я тоскую от того, что больше нет Эммы, но при этом я очень счастливая от того, что  есть Тин. И все время думаю, что она была бы так рада моему счастью. Мама говорит, что голландец это Эммин прощальный подарок, ведь она так мечтала выдать меня замуж за голландца, вот и подарила мне его в день своей смерти. Я вообще-то не верю в подобные глупости, но стоит задуматься, как невольно поеживаюсь. Все это очень странно, неожиданно и сложно. Мне тяжело тосковать и быть счастливой одновременно, но именно это и происходит. Вот уже вторую неделю я живу в какой-то адской смеси совершенно противоположных чувств. И пока не знаю, что со всем этим делать.